1927

27 января 1927, Варшава

Только сейчас, когда все более или менее кончено, пишу Вам. <...>Прежде всего сообщаю, что доехали мы благополучно. Кое-как успев переодеться, побежали в Шопеновскую школу и стали тянуть жребий. <...> Во время всей этой процедуры у меня побаливал живот. Затем мы побывали в Полпредстве и вернулись домой. Утром я просыпаюсь с большой болью в животе. Но несмотря на это, пошел на открытие конкурса. Во время чьей-то зажигательной речи боли до такой степени усилились, что я побежал домой, разделся и лег. Боли – crescendo. Попутно я вспомнил о моих дорогих товарищах конкурсантах и обиделся на них за то, что никого из них нету при мне. Гинзбург видел, что я ушел, и слышал, как я жаловался на боли. Часа 2 я пролежал и стал одеваться с твердым намерением послать за касторкой. Никому из моих дорогих товарищей в голову не пришло справиться, что со мной, а Попов прибежал. Я ему этого никогда не забуду. Он спросил, что со мною, и узнав, что я хочу принимать касторку, сказал, что этого делать нельзя и надо показаться доктору. Привел он меня в Полпредство, в квартиру тов. Кениг, председателя Месткома. Я страдаю невероятно. Меня Кениги (с женой) сейчас же уложили в постель и послали за доктором. Приходит доктор, щупает живот, смотрит язык, считает пульс, мерит температуру и объявляет: «Аппендицит! Так-с». Он (доктор) уходит, попутно прописав порошки. А живот все же здорово болит. Через полчаса приносят порошки, и через 3 мин после приема меня вырывает. Тов. Кениг говорит, что это хорошо, и сейчас же полегчает. Дал выпить воды, и опять рвота. Рвало меня раз 6–7. Но легче не делалось. Чем дальше, тем хуже. Наконец, приходит доктор вторично. Он возмущен, что я на предмет рвоты выскакиваю из постели и бегу в уборную. В результате я раздеваюсь совсем и ложусь. Перед этим я снял только пиджак и сапоги. Жена Кенига приносит таз. Вдруг я начинаю плакать. Плачу-плачу без конца. Все меня успокаивают и т. д. Попов мне ставит на живот компресс, и я малость успокаиваюсь. Я это происшествие до сих пор не могу вспоминать без величайшего умиления. До чего трогательно ко мне отнеслись! Затем меня приходят навещать мои дорогие товарищи. Как они пришли, я опять в рев. Потом настала ночь. Я спал недурно, и к утру почувствовал себя сносно. Пришел доктор и приказал лежать весь день. Я же – пролежав до 5 – встал. <...> Теперь о дорогих товарищах. Оборина я не слыхал, но по рассказам знакомых из Полпредства он играл блестяще и «срывал аплодисменты». Брюшкова я слыхал. Он играл также, как в Москве, только b-moll-ную прелюдию сыграл точно – без лжи. Гинзбург играл лучше, чем в Москве. И Брюшков, и Гинзбург срывали аплодисменты. Кстати о публике. Она хлопает между каждой вещью, но вызывает не больше одного раза. Мне тоже здорово хлопали. Особенно жирно после cis-moll-ного этюда. <...> Мне кажется, что мне удалось произвести этим этюдом должное впечатление. После cis-moll-ного я встал и раскланивался дважды. После баллады здорово хлопали. Один раз вызвали и успокоились. В артистической все одобряли, но я живо удрал. Все конкурсанты были приглашены «провести вечер» к князю Четвертинскому. Пришли. Тоска смертная. Впрочем, мои дорогие товарищи чувствовали себя в своей тарелке и беседовали с почитателями искусства. Я же пыхтел, пыхтел, не выдержал этой величайшей пошлости, целованья рук, шарканья ног, лакеев во фраках, ужин а-ля фуршет, т. е. стоя около стола, – не выдержал и ушел. Сейчас сижу в гостинице, в своем номере, философствую на тему о недопущеньи в число 8 (или 6) избранных играть концерты. Конкурс кончается завтра. Завтра жюри (только поляки – не международное) выберет из всех 8 или 6 штук и в субботу и в воскресенье будут играться концерты с оркестром. Затем из 8 (или 6 – точно не знаю), трое будут премированы. Собой я доволен. Я играл, забыв про все на свете, как говориться, со вдохновеньем. Завтра я узнаю, попал ли я в число 8. Если нет, то в воскресенье уеду в СССР. Денег на Берлин и Вену не хватит, да и настроение испортится вконец. Отпуск у меня в техникуме до 15-го февраля. Следовательно, смогу отдохнуть и приняться с удвоенными силами и т. д. Ради Бога, никому не говорите о том, что у меня аппендицит, а то дойдет до мамы и она с ума сойдет от волнения. Преподнесу ей эту неприятную новость по возвращении домой.